— На следующей остановке выходим, — сказал он. — Я тебя к испанцам определю. В бригаду имени поэта Светлова.

Но выйти пришлось раньше.

Разрывающий барабанные перепонки вой оглушил Моню. Вой сменился пронзительным свистом, потом что-то троекратно бухнуло, как сквозь вату, вагон ускорил свое поступательное движение, подскочил, накренился и замер, развернувшись над рельсами. В воздухе запахло гарью.

Когда последовавший за взрывами перерыв в сне закончился, Моня понял, что сидит на камнях рядом с догорающим составом и держит в руках оба автомата, а его спутник хладнокровно пытается реанимировать вдребезги раскуроченный приемник.

— Что это было? — спросил Моня, унимая колотящую его дрожь и стараясь говорить спокойно.

— Налет, — неохотно ответил сопровождающий, выбрасывая радиоприемник в кусты. — Генеральное сражение не сегодня-завтра. Вот они и бьют по коммуникациям. Ты как? В порядке? Тогда вставай. До лагеря километров восемь. Пошли.

Не то взрывы нарушили что-то в привычном порядке мироздания, не то сон подчинялся своим, внутренним и непостижимым законам, но обещанные восемь километров растянулись невероятно, и к темноте ни до какого лагеря они не дошли. Монин спутник, в очередной раз справившись с картой, кивнул куда-то в сторону и сказал:

— Тут хутор в двух шагах. Хозяин наш человек. Пошли отдохнем, а потом дальше. К утру надо быть в лагере.

Обещанный итальянский хутор как две капли воды напоминал обычную украинскую мазанку, куда в далеком детстве Моню возили к бабушке на лето. Даже наличники на окнах были выкрашены в тот же ярко-синий цвет. И хозяин, в белой рубахе навыпуск, богато разукрашенной вышитыми красными петухами, с бычьей шеей, лысой головой и свисающими по краям рта усами, был похож вовсе не на итальянца, а на отважного председателя колхоза из детского фильма «Отряд Трубачева сражается».

Говорил он по-итальянски, но Моня с удивлением обнаружил, что все понимает.