Моня занес было над протянутой ему бумагой шариковую ручку, оказавшуюся в его вдруг освобожденной от колючей проволоки руке, но тут произошло странное. Снова прозвучала в его мозгу басовая струна, перехваченная на излете звука большим пальцем, и явственно услышанное слово «Идиставизо» непонятно почему остановило руку.

Ощутив невероятный прилив сил и какой-то бесовской гордости, Моня гордо взглянул в белые от бешенства глаза Ивана Христофоровича, швырнул ручку в кусты, плюнул ей вслед и выпрямился во весь свой полутораметровый рост.

В следующее же мгновение он проснулся, все еще чувствуя, как на его горле неумолимо затягивается петля.

— Ничего себе сон, — сказала Рита, когда Олег замолчал. — И ему все это приснилось?

Уже утром весь институт знал, что Моне привиделся какой-то невероятный сон. В его комнатушке постоянно толклись люди, которым он, бросив все дела, снова и снова рассказывал сон с начала и до конца. Про феодальную раздробленность Италии и про Иностранный легион. Про императора Наполеона, бежавшего в женском платье, и загадочную смерть Гарибальди. Про генсека Брежнева и повешенных за мятеж на Сенатской. Правда, у него хватило ума опустить зловещую роль Ивана Христофоровича и его требование к Моне выкупить свою жизнь за отказ от авторства.

Но больше всего Моню занимало пригрезившееся ему загадочное слово, и он снова и снова повторял его, искательно заглядывая в глаза слушателям:

— Идиставизо… Понимаете, Идиставизо… Это где все это происходило… Кто-нибудь знает, что это такое?

Никто из институтских такого слова не знал, но история со сном всех развлекла, и Моню потом довольно долго называли легионером. Даже Семен Сергеевич заинтересовался, получив информацию по своим партийным каналам.

В принципе, Семен Сергеевич был человеком не вредным.